Дом родной знакомый с детства слушать текст

Иван Сергеевич Соколов-Микитов. Детство

дом родной знакомый с детства слушать текст

Вы можете скачать текст песни Алексей Гоман - Дом родной и его перевод. Также вы Всё потому, что родом мы из детства. Знакомый с детства. Скачать mp3 по запросу: " Алексей Гоман - Дом родной, знакомый с детства". Алексей Гоман Дом родной, Знакомый с детства Городок, что у реки. Марк Григо́рьевич Фра́дкин (21 апреля (4 мая) , Витебск — 4 апреля , Москва) М. С. Пляцковского, ), «Где мой дом родной?» (ст. М. Боброва, ). Марк Фрадкин — автор музыки более чем к 50 кинофильмам . Много выступал.

Невеста взобралась на печь, стала тихонько подглядывать, нечаянно столкнула свои старательно спрятанные игрушки.

К ногам нарядного жениха с печи посыпались тряпичные куклы в ситцевых сарафанчиках и платочках. Ухмыльнулся, погладив бороду дед. А ты ее сватать собрался.

Текст песни Алексей Гоман - Дом родной, знакомый с детства перевод, слова песни, видео, клип

Видно, придется тебе, дружок, повременить Уже подрастая, от окружающих меня близких людей я узнал, как поженились мои мать и отец, как сошлись, неразрывно сомкнулись в один путь их жизненные пути.

О своем сватовстве, добродушно посмеиваясь, рассказывал, помню, отец. Служил он в те времена у богача Коншина под Калугой. Приятели нахваливали невесту, хвалили зажиточный дедов дом. А дочь у него все хозяйство ведет: Без родительского благословения дочери не выходили замуж, не женились даже взрослые сыновья. Соблюдая обычай, отец отправился со сватами смотреть невесту. Строгий дед любезно принял гостей. Отец ему полюбился, понравилась степенность отца, надежной казалась отцовская служба. Не пришлось по душе только то, что слишком небрежно, неумело перекрестился на иконы отец несмотря на предупреждения сватов, отец не мог притворяться перед будущим тестем слишком почтительным и богомольным.

Ничего не подозревавшая невеста хлопотала на дворе по хозяйству. Усадив гостей, дед приказал прислать со двора дочь. Она явилась в чем была - в нагольном полушубке, в головном вязаном платке. И платок и полушубок очень шли к ее разрумянившемуся на морозе лицу. Вишь, купцы к нам из Калуги пожаловали, овес покупают Не взглянув на приезжих на двор к деду нередко заглядывали и настоящие купцымать принесла овес, остановилась перед гостями - в руках совок с золотым зерном.

Догадалась, каковские купцы пожаловали, какой им нужен товар. Повернулась - да на двор Отец сватался уже не молодым, к матери заглядывали и другие женихи, помоложе. Сватался начальник станции, наведывался купеческий сынок из Калуги.

Суровый дед на сей раз не стеснял дочь. Опытный в житейских делах старец обстоятельно расспросил мать о ее трех женихах. Благословляю тебя выходить за Сергея, за того лесовика. Не горюй, что годами постарше тебя, слюбитесь, обживетесь, будете счастливо жить Оптинский старец не ошибся, предсказывая матери счастливую судьбу. До самой смерти ладно жили мать и отец, тень раздоров и пустых неполадок редко накрывала их семейный счастливый очаг. Ровно через год после свадьбы родился в Осеках. Мучительно досталось матери мое появление на свет.

Роды были трудные, затяжные, мать тяжко болела после родов. От тех дней сохранилась у меня ее фотография: Мучительные роды и перенесенные страдания еще болезненнее, страстнее сделали ее любовь ко. Всю силу сердца вложила мать в единственного своего ребенка, и подчас - уже подрастая - я испытывал гнет ее ревнивой любви. Болезненная любовь матери наложила печать на мое раннее детство. Уж слишком требовательна, ревнива была эта самозабвенная, подчас мучительная любовь. Потом из Смоленской губернии приехал старший брат моего отца, тоже служивший у Коншиных, и уговорил отца перебраться на родину.

Отцу не хотелось уезжать из Осеков, но доводы брата о необходимости иметь собственный угол казались убедительными; кроме того, пошли неприятности в службе отцу не по душе были хозяйские требования пожестче обращаться с мужиками. Отец беспрекословно отдал старшему брату скопленные на службе деньги, и наш переезд был решен.

Больше всех от предстоящего переезда страдала мать. Не нравилось ей и название смоленской усадьбы, и "сиволапые" смоленские мужики, которых она боялась, и отдаленность от родных мест, где пролетела девичья короткая юность. Помню очень смутно, как на осековском просторном дворе увязывались высокие, укрытые новыми рогожами возы, как шумели, переругивались возле увязанных возов подгулявшие возчики, гнулись и шумели под ветром высокие сосны.

Далекое Кислово так называлась купленная братом отца усадьба почему-то представлялось матери пустырем, новый дом казался пустым и огромным, с высокими раскрытыми окнами и серым, глядевшим в них дождливым небом. Не нравилось матери и название смоленской деревни. Сама долгая дорога вспоминается смутно. Помню пыльный большак с плакучими древними березами эти русские большаки, неизменной чертою входившие в родной пейзаж, неизгладимое впечатление оставили в памяти детства.

Ехали мы на лошадях, по-старинному: В дороге произошло со мною печальное приключение. Где-то у берега реки я закапризничал, упорно стал проситься на козлы к отцу, правившему лошадьми. Меня уговаривали долго, потом, видя мое упорство, отец остановил лошадей и, чтобы меня постращать, сорвал высокую травинку, погрозил высечь. Мне ничуть не было больно, но непереносимой показалась первая в моей жизни обида и впоследствии болезненно чуток я был к несправедливости и обидам.

Я вырвался из рук отца, побежал к берегу реки. Я бежал, раздвигая высокую, закрывавшую меня с головой траву, душистые полевые цветы, захлебывался слезами. Отец догнал меня; смеясь, ласково целуя, уступив моему упрямству, посадил рядом на козлы, и мы поехали. Надолго осталась во мне горечь первой и, казалось мне, невыносимой обиды, которую нанес мне отец, никогда не наказывавший меня и ни в чем никогда не упрекавший.

Помню застигнувшую нас в дороге грозу. Я сидел с матерью в деревенском овине под соломенной крышей. В открытых, мутных от проливного дождя воротах голубыми зигзагами полыхала молния. Торопливо крестилась мать, крепко прижимая меня к груди. Я прислушивался к шуму дождя, к тяжким раскатам грома, к грозному, раздиравшему слух, треску ударов, к беспокойному шуршанию мышей в овсяной соломе, на которой мы сидели.

Когда мы поднялись, в воротах еще висела алмазная сетка дождя; а сквозь прозрачные падающие капли уже сияло, переливалось лучами летнее радостное солнце. Отец запрягал запутавшихся в постромках, лоснившихся от дождя, напуганных грозой лошадей, нетерпеливо и беспокойно переступавших ногами.

Еще веселее показалась обсаженная березами, омытая дождем дорога; мутные потоки стремились по склонам; многоцветная радуга висела над лугом, яркое солнце блестело на спинах игравших селезенками, бодро бежавших лошадей. Я сидел рядом с отцом на козлах, глядел на блестевшую лужами, извивавшуюся впереди дорогу, на уходившую темную, освещенную солнцем и все еще грозную тучу, на столб белого дыма, подымавшегося вдалеке над зажженным грозою сараем, слушал веселые голоса птиц в открывавшемся мне умытом, чудесном солнечном мире.

В смоленском Кислове, небольшой и уютной усадьбе, еще не был достроен наш дом, и мы временно поселились в сельской школе. Помню приютившего нас учителя-старичка, его подстриженную клинышком бородку, рассыпанные по полу складные картонные буквы, исписанную мелом черную школьную доску. Учитель с седой бородой, рассыпанные буквы, черная школьная доска, особенный школьный запах - было мое первое впечатление от Кислова.

Дом, где нам предстояло жить, еще не был выделан, в нем вместо пола лежали кучи сосновых стружек и щеп, по бревенчатым стенам лазили плотники в посконных серых рубахах. Невысокий курчавый, со стружками в черных густых волосах, похожий на цыгана артельщик Петр, свесивши ноги, сидел на бревне и, встряхивая волосами, ходко рубил угол. Белые щепки взлетали фонтаном, падали на землю. Завидевши нас, Петр втыкал топор, приветливо здоровался и, сидя в расстегнутой на волосатой груди, пропотевшей в подмышках рубахе, доставал из кармана сшитый из ситцевых лоскутков кисет.

Я смотрел на него, на его лицо с черной, цыганской бородою, на его мозолистые руки, ловко высекавшие из кремня огонь, и опять - он, его руки, смолистые стены недостроенного дома, простор окружавших нас полей и синее летнее небо с пушистыми облаками сливались в ощущение близкого, просторного, меня наполнявшего мира. Было приятно смотреть на добродушно шутивших со мною плотников, на их спорую работу, наблюдать, как под их умелыми, сильными руками растут розовато-белые стены дома, поднимается сквозная решетка новых стропил.

Весело было катать по дороге отрезанные от бревен солистые пахучие кругляки. А еще веселее, приятнее было ходить на заросшую ивняком и олешником речку, где в тихих затонах на зеркальной воде плавали желтые и белые кувшинки, сквозь слой прозрачной волны сквозило освещенное солнцем, заросшее зелеными водорослями речное дно.

И особенно запомнилось от тех далеких, уже почти непостижимых времен, как тосковавшая по своей родине мать водила меня на берег под Семь Дубков. Эти семь кудрявых, зеленых, тесно обнявшихся на берегу братьев-дубков накрепко вошли в отдаленнейшие воспоминания моего детства. Мы сидели на берегу, над рекою, на высоких рядах скошенной мокрой, пахучей травы, смотрели на реку, на противоположный берег с волнами сизой, дымившейся ржи, на высокие, плывшие по небу облака.

Мать гребнем чесала распущенные волосы и вдруг, засмотревшись, уронила руку. Очнувшись, она положила мою голову себе в колени, и в моих волосах быстро пробежали ее пальцы. Мне на лицо падали ее слезы, я чувствовал движение ее пальцев, умирал от жалости и любви к. Потом, поднявшись и улыбаясь, она достала из узелка яблоко и, разломив его, дала мне половинку.

Не знаю почему - тот летний день, мать, ее поразившие меня до глубины душу слезы, дубки, разломанное яблоко остались мне памятны навсегда. САД Начало кисловской нашей жизни совсем выветрилось из моей памяти. Помню позднейшее, когда тверже и быстрее стали ноги, окрепли руки, иным, многообразным стал показываться окружавший меня зеленый и солнечный мир. Отрывочное осталось в моей памяти от тех времен. Вот люди сажают сад. Выкопаны круглые ямы, чернеет привезенная с огородов навозная земля. В саду работают мужики с лопатами, в посконных рубахах распояской.

Они ходко всаживают в землю лопаты с железными, до яркого блеска натертыми наконечниками, выкидывают куски сырой, красной, маслянисто лоснящейся глины. Посреди сада горит сухая поваленная елка. От елки по земле тянется белесый дым. Мне очень хочется пробежать сквозь полосу молочно-белого стелющегося по траве дыма. Я крепко зажмуриваю глаза, перестаю дышать и пробегаю раз.

Теплый едкий дым окутывает меня, лезет в ноздри, в глаза, горячая искра стреляет в самое ухо, и, схватившись за ухо, я креплюсь и бегу через сад. На краю сада, под молодыми, редкими, ярко белеющими березками горит невидимый в дневном свете огонек. У огня, побросав лопаты, отдыхают и курят мужики. Крестный Иван Никитич, в картузе, в синей ситцевой рубахе, сидит на корточках над огнем, печет картошку.

В его руках обожженная, изогнутая кочережкою палка. Морщась от наносимого ветерком дыма, пошевеливает он в золе дымящейся кочережкой, выкатывает из огня черные, обуглившиеся картошки. Обжигаясь, дуя на пальцы, я разламываю и ем. Ах, какой чудесной показывается эта, без соли и хлеба, горячая, дымящаяся, пахучая картошка! В обед, воткнувши в землю лопаты, мужики идут ловить рыбу. Они не торопясь снимают развешанный на изгороди залубеневший, спутанный засохшими водорослями невод. Скатавши, они несут его на плечах, мерно покачиваясь, на берег, где на зеркально гладкой воде, на недвижных лакированных листьях кувшинок ярко горит и переливается солнце.

Навязавши веревки и приготовив невод, мужики лезут в воду. Передом идет деревенский заядлый рыболов, длинный и кривой Артюшонок. Перекрестившись, ступает он в воду в рубахе и портках и, поднявши над головой руки, надуваясь, бредет глубже и глубже.

Рубаха за спиною его надувается пузырем, сцепившиеся стрекозы садятся на его выгоревший, торчком стоящий над водою картуз. Вот он ныряет на глубоком и, взявши в зубы веревку, с надувшейся горбом рубахой, неловко плывет. За ним плывут, колотя по воде ногами, зубастый Васька и рыжий веснушчатый Окунек. Невод точно сам собою сползает за ними в воду, прижимая траву и волоча мокрый песок. Мокрые поплавки ныряют и вновь показываются над водою. Тащат молчком, изредка переругиваясь. Давно известны каждая зацепина на дне пруда, всякий подводный камень.

А все же за что-то неведомое зацепляется невод, и длинный, худой Артюшонок, бросив веревку, боком, отдуваясь, плывет к месту, где над водою кипят пузыри. Страшно тряся бородою, отфыркиваясь, выкатывая глаза, ныряет он под воду. Невод трогается, и, завязая в илистом дне, с кисетами в картузах чтобы не подмочить табакмужики волокут его к берегу. Мелкая рыбешка дождем перепрыгивает через поплавки.

дом родной знакомый с детства слушать текст

В мутной воде видно, как ткнулась в надувшуюся под водою сеть и скрылась большая золотистая рыба. Мужики тащат, шлепая по воде, пятясь, выволакивают на берег мокрые, обвешанные водорослями "клячи".

С обвислых порток ручьями льется вода. Артюшонок, весь облепленный тиной, стоя на четвереньках, руками "сшивает" под водою нижнюю тетиву. Толстая спина и золотой бок огромного леща показываются в грязной воде. Вместе с Артюшонком, пятящимся по-рачьи, выходит из воды тяжелая, наполненная рыбой мотня. В ней бьется, переливается что-то скользкое, серебряное и живое. Мужики, побросав крылья, шаркая облипшими на теле портками, подбегают, хватаются за шнуры. Мужики и прибежавшие из деревни белоголовые ребята окружают на берегу невод.

Тяжелых, с черными спинами, открывающих жабры золотистых лещей начинают выбрасывать на берег в траву. Они шлепаются тяжело, бьются в мокрой траве и, поблескивая широкими боками, высоко подскакивают из густой зеленой травы.

Еще долго вытрясают мужики невод, отбрасывая в реку негодную мелочь. Потом, сложив невод, вынув из картузов кисеты, приступают к дележке. Рыбу раскладывают в кучки. Мокрый, как водяная крыса, Артюшонок, дрожа от холода и улыбаясь, посиневшими пальцами свертывает, слюнит, закуривает цигарку. ЛЕТО Разбуженный громкими веселыми голосами, я открываю. Вижу спинку кровати, окно, в которое бьет утреннее горячее солнце. Сон еще одолевает меня, я весь в сонном, зыбком и призрачном мире, который мне жалко покинуть.

Я закрываю глаза, зарываюсь в подушки, стараюсь заснуть. Но громче слышатся голоса, все дальше уплывает, неуловимее становится покинутый мною ночной призрачный мир. Я опять открываю глаза и вижу отца. Он стоит надо мною, огромный и бодрый, ласково щекочет меня большой загорелой рукой. Я беру и целую его пахнущую душистым сеном руку. Чувство радости жизни, яркого летнего утра полно охватывает.

Я одеваюсь торопливо и, стуча бурыми от загара ногами, выбегаю на волю. Под зеленой развесистой березой лежит седая роса. В тени по-утреннему прохладно, свежо, а на крыльце уж по-полуденному начинает припекать.

Широкая, искусно наведенная за ночь паутина, вся серебряная от капелек росы, отчетливо, каждой своей ниточкой выделяется на фоне густой темной листвы. В небе ни облачка; ни единый не двинется лист. Через час я в загороди, на берегу реки. На лугу, в лозовых кустах, движутся девки и бабы в цветных сарафанах, в белых и красных головных платках. Поматывая подолами, они ходят с граблями, разбивают и сушат сено, сгребают в копны и накладывают возы.

На том берегу, за извилистой речкой, заросшей черным олешником, светло-зеленым морем ходит, колышется рожь. Солнце стоит высоко, печет. В объеденном лозняке, в сухом медовом сене неутомимо, неустанно звенят кузнечики. Звон их удивительно сливается с глубокой синевой и неподвижностью сухого июльского дня. На деревянной телеге, подоткнув сарафан, в голубом, спустившемся на шею платке топчет сено девка Акулька.

Широко раскрывая руки, она принимает охапки, которые ей подает снизу Оброська-дед. Оброська, с березовыми вилами в руках, неспешно втыкает рожки вил в сухое пахучее сено и, кряхтя, осыпая себя дождем сухих травинок, подает. В его путаных волосах, в серой жидкой бородке висят набившиеся сухие листочки.

Меня подсаживают высоко на воз. Воз скрипит, качается, я сижу, крепко держась за деревянный гнет и толстую веревку, смотря с высоты на Оброську, идущего с вилами на плече, на напрягающуюся в оглоблях лошадь, на кузнечиков, с треском рассыпающихся из-под копыт лошади и падающих в траву дождем, на собаку Чубрика, устало бредущую с высунутым розовым языком.

Чудесно и в сенном сарае, в деревянной пуньке, набитой почти до самого верха, под крышей, теплой от солнца. Хорошо топтать мягкое, забирающееся под рубашку сено, прыгать вниз головою со скользких балок, ползать и кувыркаться. В сарае живут голуби. Хлопая крыльями, обдавая ветром, они проносятся над самою головой. Ласточки-касатки влетают в широкие, открытые настежь, заваленные сеном ворота.

Скрипя и покачиваясь, блестя шинами, воз подкатывает к воротам. Оброська подворачивает лошадь и, взявшись за конец оси, с трудом валит воз. Опять мы лезем на сено, опять, поплевав на руки, неторопливо берется за вилы дед Оброська В обед, в самую жару, все на час затихает. Спит дед Оброська, прикрывшись от мух пропотелым выгоревшим картузом, спит под телегой, задравши на голову сарафан и протянувши босые ноги, девка Акулька, спит, забравшись под лопухи и щелкая мух, старый пес Чубрик.

Не спит конь Фурсик, спокойно пощипывающий траву и хвостом отгоняющий слепней, да свистят, режут синее небо, купаются высоко в воздухе, стрелами падают над землею стрижи. По накатанной, с горячей мягкой пылью дороге я бегу к мельнице на плотину. Под старыми ветлами, в нагретой, просвеченной солнцем воде дремлют-стоят толстоспинные головли.

Они стоят недвижимо, чуть пошевеливая плавниками. Быстрая уклея, пуская по воде круги и ловя падающих на воду мошек, стадами гуляет в прозрачной воде.

На мельнице, под мостом, шумит вода, вертится большой мокрое колесо, стоят возы с поднятыми связанными оглоблями. На минуту я заглядываю в широкие, серые от мучной пыли ворота. Там, в полутьме, что-то ладно шумит и стучит, видна белая борода мельника, весь белый от пыли мужик совком насыпает в мешок горячую, изжелта-белую, струйкой бегущую из лотка муку. Заглянув на мельницу, бегу вниз на речку, где бежит-льется по камням вода и яркое отражается на воде солнце.

Я засучиваю выше колен штанишки, ступаю в прозрачную воду. Речка заросла кустами, изъеденным жучками черным ольховником, зеленой лозою. Над лозою, над высокими цветами береговой медуницы летают и, хрустально трепеща крыльями, останавливаются в воздухе темно-синие, прозрачные, с изумрудными глазами стрекозы. Вода журчит вокруг моих ног. Осторожно ступая по скользким подводным голышам, я бреду по речному, с перебегающими солнечными зайчиками дну.

Осторожно поднимаю под водою и отвожу большой скользкий камень. Там, в чуть замутившейся воде, прикрытый зелеными водорослями, задом пятится рак. Я лодочкой подвожу к раку руки. С непостижимой быстротою исчезает под берегом рак, а там, где я его видел, остается облачко мути.

Я долго брожу по реке, отворачиваю заросшие зелеными бородами камни, любуюсь на золотое усыпанное разноцветными ракушками дно, на прозрачно-желтых перебегающих по дну пескарей, слушаю шум воды, дальние голоса на деревне Возвращаюсь полем, через огороды.

Перелезаю изгородь, иду крепкой стежкой, протоптанной в пахучей, закрывающей меня с головою зеленой конопле. А как чудесно засесть в густую пахучую коноплю, в высокую золотистую рожь, неподвижно сидеть, видеть синее небо, медленно кланяющиеся над непокрытой головою колосья, смотреть, как по высокой коленчатой соломинке неторопливо поднимается усеянная мелкими точками божья коровка, как высоко в небе, под белыми облаками, распластав крылья, парит ястреб-канюк.

Мать я чувствовал как весь окружавший меня мир, в котором я еще не умел различать отдельных предметов, - как теплоту и свет яркого солнца, на которое меня выносили, как полюбившееся мне купанье в корытце, как сладкую теплоту материнского молока.

Мне тепло и приятно было у нее на руках, была приятна близость ее рук и груди, ее голос; я узнавал ее по знакомому запаху и по чему-то особому, еще кровно соединявшему нас, и, чувствуя ее запах, слыша знакомый звук голоса, смеялся, всем тельцем лез из пеленок. Отец казался чем-то огромным, колючим, пахнувшим менее приятно.

И мать тогда наполняла меня, вливалась в широкий, ослепительный и непостижимый мир, окружавший меня в первые дни моего детства. Сливался и я с этим видимым, слышимым, осязаемым мною миром. Чем больше я подрастал - дальше уходил из этого теплого, растворявшего меня мира, отчетливее видел и осязал предметы, чувствовал земные запахи, слышал живые голоса. И чем дальше отходил от матери - ближе, понятнее, роднее становился отец. После переезда в Кислово я почти не расставался с отцом.

Ночью мы спали в одной постели, днем уходили в залитые солнечным светом поля, любовались зелеными рощами, в которых встречали нас веселые голоса птиц. Глазами отца я видел раскрывавшийся передо мною величественный мир родной русской природы.

Чудесными казались тропинки, широкий простор полей, высокая синева неба с застывшими белыми облаками. Мы ходили на реку, где я слушал журчание воды, протекавшей в заросших осокою берегах, треск кузнечиков и шелест листвы на деревьях.

Навсегда в моей памяти остались эти первые наши прогулки. Особенно помню любимый Ровок, где в тени под дубами росли ландыши эти лесные цветы, их тончайший аромат и теперь неизменно возвращает меня к первым радостным восприятиям детстваа в июньские жаркие дни я собирал в густой траве душистую землянику. Счастливый, взволнованный новыми впечатлениями я возвращался из этих прогулок. Особенно запомнил я зимние деревенские вечера, нашу семейную комнату в доме, скудно освещенную огоньком синей лампадки.

Нередко я засыпал на груди отца. Вот я лежу подле него, всем детским тельцем чувствуя теплоту его большого, сильного тела. Уступая моим настойчивым просьбам, сам увлекаясь своей выдумкой, он рассказывает мне сказку. Я не упомню всего, о чем рассказывал мне в долгие вечера отец. Помню, что называлась наша любимая сказка "Плотик", что сказывалось в ней о приключениях двух смелых мальчиков Сережи и Пети.

Связанные братской любовью, Сережа и Петя построили из бревен плотик и отправились на нем в далекие, сказочные страны. Уж не припомню теперь всех удивительных похождений Сережи и Пети, всех чудесных встреч и приключений, но и теперь волнуют меня давние переживания, - отчетливо помню, как дрожал я, как впивался в каждое слово отца, придумывавшего новые и новые подвиги наших героев.

Сказки отца, от которых, быть может, пошла моя страсть к путешествиям, распаляли воображение.

А.Гоман - Дом родной

Чудесный плотик уносил меня в страны вымыслов и приключений. Зажмурив глаза, я плыл в тридевятое царство, где нас ждали сказочные приключения, творились невиданные чудеса. Сила вымысла мною владела. Долго не засыпал я, поддавшись полету фантазии. Почти наяву слышал голоса, видел вымышленных героев. Хорошо помню, как, ежась под одеялом от предстоящего удовольствия, говорю начинавшему похрапывать отцу: Ну, еще один разочек.

Расскажи, как они повстречали медведя И, уступая моей настойчивой просьбе, оживляясь по мере рассказа, в сотый раз начинает отец давно знакомую сказку: В придуманной им сказке отец рассказывал о себе самом и о своем младшем братишке Пете, с которым дружил в детстве.

Free hosting has reached the end of its useful life

Они часто ходили в лес по малину. Раз они взяли топор, позвали собаку Полкана и пошли в лес. А надо было речку переходить, вот младший брат Петя и говорит: Вместе с Сережей и Петей, с умной собакой Полканом отправляемся мы в воображаемое далекое путешествие. За темные леса, за синее море, за высокие горы несет нас по речке Невестнице сказочный плотик.

И неприметно мне, как гаснет в углу лампадка, как поднимается от бревенчатых стен что-то мохнатое и большое, ласково накрывает меня, шепчет в самое ухо: Не слышу, как он засыпает.

Мир ночных сновидений властвует надо мною. В царство этих видений несет меня сказочный плотик Светлы и почти безмятежны были дни. Был молод, бодр, весел отец; тиха и нежна, ревнива своею любовью мать. Нужда, непоправимые несчастья, болезни, утраты и самая смерть, казалось, щадили наш дом. В раннем детстве я не знал и не видел тяжелых обид, ожесточающих человеческие сердца. Ласковые руки поддерживали меня и берегли. И я благодарю судьбу, наградившую меня светлыми днями детства, - теми счастливыми днями, когда в нетронутых сердцах людей закладываются родники любви.

Но уже в первом сознательном периоде детства смутно чувствовал я, что не все справедливо и благополучно в окружавшем наш теплый дом мире. Я видел заходивших в дом голодных нищих, жалких калек, оставлявших в душе тяжкие впечатления, видел окружавшую нас нужду и несчастье. Само безоблачное счастье казалось тогда признаком грядущих утрат, неизбежных тяжелых испытаний. В часы беспредметной детской тоски мучительно сжималось мое сердце. Воображением постигал я муки одиночества, остроту и несправедливость обид.

Я воображал себя одиноким, видел обиженных близких людей. В этом детском неосознанном чувстве не было и капли сентиментальности, слащавого сюсюканья, которое я всегда ненавидел. Чувство жалости, которое я испытывал к людям, - была любовь.

Чем сильнее, мучительнее была эта любовь - острее испытывал я чувство жалости, захватывавшее меня почти с невыносимою силой. Любовь и была тот сказочный плотик, на котором, минуя опасности, свершал я многолетний жизненный путь. ДЕРЕВНЯ В те времена, когда перебрались мы с родины матери в отцовскую глухую Смоленщину, уже многое менялось, иным становилось в окружавшей нас жизни.

Редели дремучие леса, для опытных старых охотников редкостью стал обычный в смоленских лесах крупный зверь. На деньги предпринимателей-капиталистов строились и прокладывались железные дороги. На смену прогоревшим помещикам-дворянам, имевшим свои родовые гнезда, шел хищник-купец, мало интересовавшийся лирической усадебной тишиною.

Исчезали поэтические ларинские усадьбы. Богатые и некогда знатные помещики-дворяне, под нажимом грубой купеческой руки, бросали насиженные дедовские дома и старые усадьбы, разбегались в столичные, губернские и уездные города. Мелкие "омужичившиеся" дворяне, утратив прежнюю спесь, помалу спивались, жили неряхами, бирюками, становились шутами, на потеху издевавшимся над ними мужиками. Давно исчез старинный помещичий быт, описанный в тургеневских романах; заколоченными стояли старинные усадебные дома, зарадужелыми окнами слепо глядевшими на новую жизнь.

Лопухом и крапивою зарастали мраморные памятники в церковных оградах, где еще можно было разобрать начертанные золотом забытые имена Кое-где по деревням шатались совсем спившиеся, прогоревшие дворяне, потомки бывших крепостных владык. За полбутылки водки им срезали косою бороды, заставляли плясать и кривляться. Был и в наших местах такой "дикий барин". Жил он где-то в лесной деревеньке, показывался иногда у "монопольки" или на мельнице. Как жалок, убог был его вид! Помню его соломенную шляпу, летний чесучовый пиджачок, камышовую тросточку в смуглой костлявой руке.

Помню шутливые разговоры, которые выли с ним на мельнице мужики. Я с острым детским любопытством смотрел на него, на его двигающийся под сморщенной кожей кадык, на узкую седеющую бороденку. И еще жальче, покорнее была его беспомощная улыбка. Умер он, как тогда говорили, бесприкаянно.

Нашли его у дороги, у развалившегося мостика, под тремя старыми березами с тех пор это место, на котором был поставлен деревянный крестик, нам было особенно страшно. Собственно, еще до моей сознательной жизни сам собою начал рушиться в деревне старый, отживавший мир. Что-то чуждое, сказочное виделось нам в окнах пустого огромного дома дворян Пенских, давным-давно покинутого владельцами, нежилого почти с крепостных времен.

Дом этот, стоявший в соседнем селе, навсегда запечатлелся в моей памяти. С какой жаждой чудесного заглядывали мы в высокие мертвые окна, за которыми сквозили рассыпавшиеся в прах занавеси, какие фантастические ходили среди ребят и взрослых рассказы о привидениях, о старой барыне Пенчихе, якобы бродившей по комнатам со свечкой! Казался таинственным старый помещичий парк с дуплистыми древними липами, в которых гнездились галки, ночные сычи. Изменялась помалу и самая жизнь простого народа, пережившего своих прежних крепостных владык.

Все изменялось тогда в деревне. Все чаще и чаще, страдая от безработицы и безземелья, уходили мужчины на заработки в города, переселялись на шахты, на заводы. Возвращавшаяся из города молодежь, хлебнув иной жизни, привозила новые слова, новые слышались в деревне речи Но еще оставалось много старого, почти нетронутого в глухой смоленской деревне, во многом отличавшейся от калужских мест.

Еще стояли кой-где леса. Как при Иване Грозном, пахали мужики деревянной сохою, боронили еловой бороной. Колдунами и знахарями был полон край. И раннее детство мое, проведенное в деревне, надолго запечатлелось в душе: На печи, где пахло лучиной, наслушался я много страшных рассказов.

Детские страхи эти, увеличенные силою воображения, усиливала и закрепляла церковь, церковная мрачная служба, темные лики святых, всегда вызывавшие в моей душе смутный трепет и страх. Страшны, неприятны были попы, приезжавшие к нам по большим праздникам - на рождество и на пасху, - их потертые, тусклые ризы, голос седого дьячка, выводивший непонятные странные слова, неприятным и страшным казался сам поп Иван, под благословение которого насильно заставляли меня подходить. Колдуны, страшные сказки, церковь, попы поселяли первый болезненный страх в моей чуткой душе, едва не превратившийся в болезнь ночами, после сказок и церковных молитв, посещали меня тяжелые болезненные видения, одно приближение которых меня ужасало.

Спасла меня от этой болезни, от одолевавших детскую душу страхов, как и впоследствии спасала не раз, - природа: Здоровое влияние оказывал на меня отец - его веселый, светлый характер, неизменная его доброта Яснее, живее был для меня другой, близкий и доступный мир.

Не было в этом отчетливом мире ни дворянских обширных палат, ни страшных сказочных преданий. Были просты и понятны окружавшие меня люди, особенно близок и дорог стал отец. Закончив службу у Коншина, перебравшись с братом в общее гнездо, скоро почувствовал он себя не у дел. Да и не хватало денег на жизнь, пришлось искать службу.

В ту пору открылась в России "монополия", и отец поступил сборщиком денег. Два раза в месяц отец объезжал вверенный ему участок. В дорогу отец брал с собою большую кожаную суму и тяжелый шестизарядный револьвер. В своем воображении я представлял опасности, которые грозили в дороге отцу. Да и в самом деле, рискованная была у отца служба!

Грезились страшные разбойники, поджидавшие его на дороге, и немало бессонных ночей провела тогда мать. С горькими слезами каждый раз провожал я в дорогу отца, и как радостны, как приятны были его возвращения!

Помню, как, отдохнув и пообедав, отец принимался считать казенные деньги. Из кожаной сумы он вынимал золото: Мне очень хотелось поиграть в эти блестящие маленькие игрушки, но к отцовскому столу меня не пускали Надо мною опять стоит отец, оживленный ранними сборами, пахнущий утренней свежестью, холодом, сбруей, туманом. Он осторожно теребит меня своими большими руками, ласково смеется: Я открываю глаза, неохотно возвращаюсь из сонного, покинутого, полного видениями мира.

Прорываясь сквозь густую листву, утреннее солнце бьет в окно. Его золотистые лучи скользят, бесчисленными зайчиками рассыпаются по бревенчатой, с сучками и смолистыми разводами, стене, по спинке кровати. С радостью вспоминаю вчерашние сборы, разговор о дальней поездке.

Загоревшими на солнце руками быстро сбрасываю одеяло. Радость предстоящего путешествия наполняет. Вчера мы договорились о дальней поездке в Вербилово - к старшему племяннику отца, чудаку и холостяку, одиноко живущему в Заугорских лесах, в глухой своей берлоге. Наспех умываюсь у звякающего медным гвоздем, брызгающего холодной водой умывальника, завтракаю ржаными лепешками, которые так вкусно печет в русской печи мать.

Запряженный в дрожки смирный гнедой меринок терпеливо ждет у крыльца. Золотистые клочья тумана стелются над рекою. Бесчисленными алмазами блестит на листьях деревьев роса. Отвязав меринка, усаживаемся на кожаном сидении дрожек, и отец отвязывает, разбирает в руках вожжи. Я отвечаю ей что-то совсем невпопад, дрожки трогаются с места, оставляя за собою темные полосы следов на покрытой росою траве.

Едем по пыльной, крепко накатанной проселочной дороге. Крепко держась за нагретую солнцем подушку, сижу за спиною отца. На небе ни облачка, на открытых местах начинает уже припекать. Серая клубится под колесами пыль. Над вымазанной дегтем седелкой, над потемневшей спиной меринка жадно снуют слепни. Концом кнутовища и вожжами отец сбивает липнущих к потной лошади мух и оводов. Среди полей и кудрявых перелесков вьется веселая укатанная дорога. Погромыхивая шкворнем, мягко катятся дрожки по наполненным пылью колеям.

Вокруг - родные, знакомые места: Исконные края, наша родная Смоленщина: Разбросанные деревеньки, жердяные околицы, за которыми качается, душно пахнет высокая зеленая конопля. Высоко над соломенными крышами, задирая голову, скрипят колодезные журавли Небольшие, с соломенными крышами деревеньки как бы затерялись в полях и лесах.

В летний день на улицах одни беловолосые ребятишки. В деревнях пахнет навозом, дымком. В некоторых избах под окнами белеют холщовые полотенца. Это значит, что здесь был покойник, закончивший земное свое бытие человек.

Странным, страшным кажется мне старинный языческий обычай. Радостно волнует и самая дорога: Далекие времена, почти сказочные воспоминания! Но все ли так радостно и безоблачно в этих детских воспоминаниях? Сквозь туман отжитых годов я вижу много печального. Я вижу узенькие, жалкие нивы, засеянные крестьянским хлебом. Боже мой, сколько бесхозных, запустелых, заросших сорняками "вдовьих" нив! Множество васильков синевеет по бесчисленным межам.

А как жалки покрытые ветхой соломой, по окна вросшие в землю хатенки деревенских безземельных бедняков-бобылей. Убоги деревянные сохи, за которыми, переступая по сырой борозде босыми, залубенелыми ногами, ходили длиннобородые пахари, не раз воспетые поэтами в стихах. Допотопны еловые рогатые бороны, которыми наши смоленские мужички еще при царе Горохе ковыряли "неродимую", тощую землицу Вот, как бы подчеркивая острое чувство контраста между бедностью и богатством, катит со станции в новой заграничной коляске богатая помещица Кужалиха.

Кучер, в плисовой безрукавке, в шапке с павлиньими перьями, с широкими, раздувающимися на ветру рукавами шелковой рубахи, туго держит плетеные вожжи.

Коляска с кружевной старой барыней проносится как видение, и надолго наполняет мою душу недоброе чувство отчужденности и неприязни. Следом за Кужалихой едет волостное начальство: Рожа урядника сияет как тульский самовар, черную старшинину бороду относит в стороны ветер.

Старшина и урядник косятся на дрожки, на отца и, поднимая облако пыли, прокатывают мимо. Но все покрывает и скрашивает счастливая молодость, светлое детство! Мир кажется ясным - пусть пропадут все барыни Кужалихи! На краю глухой, маленькой деревеньки Выгорь это название деревеньки и теперь осталось в моей памяти отец останавливает лошадь. Из узкого оконца амбарушки, у самой дороги, высовывается обнаженная, высохшая как черная кость, рука.

Здесь, в пустой амбарушке, живет разбитый параличом мужик калеки, нищие, слепые особенно поражали тогда детское мое воображение. Он мычит что-то непонятное, кивает заросшей густым волосьем головою. Отец слезает с дрожек и, передав мне вожжи, достав из кармана старый, потертый кошелек, кладет в руку калеки милостыню.

На всю жизнь памятна мне эта глухая деревенька, несчастный калека, отец, подающий милостыню!. Но как чудесен, несказанно свеж, хорош и пахуч казенный бор, в который въезжаем мы за деревенькой! Направо и налево над нами высятся столетние сосны. Сейчас, не зная язык, я чувствую себя в какой-то мере беззащитной: Неловко на базаре или в общественном транспорте, где с тобой принципиально могут говорить только на киргизском. Сейчас знание языка — это обязательное условие при поступлении на госслужбу.

Да, русский может получить должность в Киргизии. В истории страны были русские премьеры, вице-премьеры, министры и депутаты.

Лишить русский язык его статуса киргизские чиновники предлагали неоднократно. Закон принят не. В марте года новый председатель Нацкомиссии по госязыку Эгемберди Эрматов вновь предложил лишить русский язык статуса официального. К счастью, пока эти инициативы остаются на словах, и русский язык продолжает оставаться официальным языком страны. Мой друг пытался туда переехать и получить гражданство. И вот в Москве он встречается со своим другом-киргизом, и тот ему говорит, что киргизская диаспора может решить этот вопрос.

Тогда мой русский друг понял, что России он не нужен. Киргизу легче получить гражданство РФ через свою диаспору, чем русскому на своей исторической родине. На это накладывается предвзятое отношение русских, нас считают мигрантами и, соответственно, не самыми интеллигентными слоями российского населения. По этой причине я переезжать в Россию не хочу.

Хотя иногда уехать из Киргизии хочется. На это влияют и бытовой национализм, и заявления чиновников. В марте года депутат киргизского парламента Улукбек Кочкоров обвинил журналистов в искажении его слов и потребовал от пресс-службы пересмотреть аккредитацию парламентских корреспондентов: Последние года два наблюдаю тенденцию, когда киргизки стали выходить замуж за русских парней, и наоборот. Их дети точно не будут считать Россию своей, пусть даже исторической, родиной.

Если муж киргиз, то дети однозначно будут киргизами. А если киргизка выходит замуж за русского, он старается вникнуть в ее культуру, и имена детям они дают азиатские. Межнациональные браки в Кыргызстане, действительно, не редкость. Четверо из десяти моих подруг замужем за киргизами.

Еще одна причина в том, что оставшиеся русские мужчины уверены: Русские женихи тоже есть, но они ведут себя ужасно: Я смотрю на замужних русских подруг и понимаю, что у меня семья более современная, чем у них: Алмаз и посуду помоет, и с детьми посидит. Имена у моих детей русские, но мы их не крестили, решили, что сами выберут вероисповедание, когда вырастут. Дома стоят иконы, я хожу в церковь, Алмаз — в мечеть.

Праздники мы отмечаем и православные, и мусульманские. А вот на улице на нас могут косо посмотреть, мол, если киргиз взял русскую, значит, предал. Однако моя семья — это, скорее, исключение. Кстати, даже считая своей родиной Кыргызстан и будучи замужем за представителем титульной национальности, Мария не исключает переезда в Россию — ради детей.

Был единый народ, и в один день ничего не стало, люди начали делиться на национальности. Я была маленькая, но помню, что первый отток русских пришелся на девяностые.

Мои друзья уехали в Россию после первой революции года, у кого-то родители подсуетились, и пока действовала упрощенная программа оформления российского гражданства, стали россиянами и уехали уже после революции года. Мои родители почему-то этого делать не стали. Уезжать надо молодыми, например, сразу после школы, чтобы в России окончить университет, обзавестись друзьями.

Но все равно Россия - это что-то очень близкое. Я думаю, что если туда перееду, буду держать нос кверху, потому что это моя страна. Сейчас рассматриваю эту возможность для детей, чтобы у них не было такой жизни, как у.

В России больше возможностей, лучше образование и медицина, там много русских, в конце концов. А здесь все равно есть дискриминация.

Сами в Кыргызстане, но детей — в Россию Ясной перспективы русские в Кыргызстане для себя не видят. Даже если они не собираются никуда уезжать, то ищут возможности дать своим детям российское образование, видя их будущую жизнь в России. Каких-то льгот при поступлении в российские вузы для кыргызстанцев не предусмотрено, но выделяются квоты для обучения.

Например, в году кыргызстанцам было выделено по квоте мест. Вероятнее всего, количество русских в стране будет сокращаться.

дом родной знакомый с детства слушать текст

Согласно прогнозу Фонда ООН в области народонаселения, к году в Кыргызстане останется всего около тысяч русских. А те семьи, которые останутся, в значительной степени подвергнутся ассимиляции за счет смешанных браков. Союз распался, интеллигенция осталась не у дел, все ушли в торговлю. Хорошо, что на последнем курсе я параллельно училась на курсах продавца и парикмахера общего профиля.

Пошла работать в парикмахерскую. Вышла замуж, снова искала работу и смогла устроиться на завод. После рождения второго ребенка пошла работать на базар продавцом одежды. Моя хозяйка предложила мне начать отшивать вещи самой. Больших денег у меня не было, поэтому я покупала по метров ткани и шила юбки, сама клеила стразы, упаковывала. Только стала разворачиваться, взяла машину в кредит, произошла первая революция, я обанкротилась. Опять начала с нуля продавцом, параллельно начала отшивать брюки.

Заработала денег, купила машину, стала работать с большими объемами, - но тут произошла вторая революция, и опять надо было начинать с нуля. Базар стал умирать, соседние страны начали закрывать границы с Киргизией.

Я решила отказаться от продажи одежды и полностью перешла на ее создание. Взяла кредит, арендовала швейный цех, читала литературу, училась, начала сама придумывать модели. За эти годы каких только заказов у меня не. Приятно, когда мне звонят и говорят, что хотят работать с русскими, потому что мы обязательные и исполнительные, - призналась Евгения. Мужчины слабее женщин, и в России, и в Киргизии.

Но здесь им тяжелее найти работу и реализовать. А русская женщина всегда выкрутится, потому что ей надо растить детей. Поэтому мужчины либо уезжают, либо спиваются, и найти достойного очень тяжело. Именно поэтому я хочу отправить детей в Россию. Когда я езжу туда в гости к друзьям, понимаю, что очень хочу быть россиянкой. В русских городах чувствуется мощь, история, там мои корни. И государство там заботится о своих гражданах, - продолжила. Сильного ущемления по национальному признаку я не чувствую.

Иногда слышу, мол, уезжай в свою в Россию, на что всегда отвечаю: Еще бывает, что со мной принципиально говорят по-киргизски. Я киргизский не выучила, как и все люди моего возраста, потому что в этом не было надобности, все говорят на русском, вывески на русском. А вот мои дети уже неплохо знают киргизский язык, им легче: Что касается ущемления, то публикации националистического толка можно встретить в киргизоязычных СМИ и соцсетях. И там национализм в разы сильнее, чем в реальных бытовых ситуациях.

Причем он больше свойственен тем, кто приехал в Бишкек, чем городскому коренному населению. В моей сложной фамилии всегда делали ошибку, поэтому мне хотелось иметь обычное киргизское имя. Ситуация изменилась, когда я выучил язык. Это произошло во время моей жизни в общежитии, где я был единственным русским.

Этим я завоевал расположение со стороны друзей и знакомых. Я считаю, что если русский знает киргизский язык, он может добиться многого. Русский может пробиться в Киргизии, ему просто надо будет предпринять больше усилий. Но если он это сделает, он будет считаться более важным, чем киргиз на аналогичной позиции. Однако даже знание языка не уменьшило моего желания уехать в Россию.

И СМИ всегда подчеркивали, что в Киргизии проживают представители более чем 80 национальностей. Однако спекуляции чиновников на национальных чувствах были. После Ташиев оправдывался, что его слова были неверно поняты. Но есть и противоположная позиция. На купюре сом изображен тюркский писатель Жусуп Баласагын. И те, кто вернулся Кроме учебы, еще одна возможность переезда в Россию для граждан Кыргызстана - это программа переселения соотечественников. Она начала действовать в году.

По данным Федеральной миграционной службы, в ней были готовы принять участие около шести миллионов соотечественников, проживающих за рубежом. Если же участник программы захочет покинуть выбранный им для проживания регион ранее, чем через два года после переезда, он должен вернуть государству сумму выданного ему подъемного пособия. Но при реализации быстро начались проблемы: В году была подписана новая бессрочная редакция программы. Основной недостаток программы заключается в том, что мало кто хочет начинать новую жизнь в российской глубинке.

Скачай своё музлишко Дом родной, знакомый с детства МИНУС музыка онлайн

Но даже те, кто готов поехать, куда скажут, сталкиваются с равнодушием чиновников. Документы в Киргизии я оформил за четыре месяца. Позвонил в Омск, узнал все детали, продал квартиру, выписался, отправил контейнер. Мы прилетели в Омск. Я сразу пошел в ФМС, где столкнулся с бюрократией.

Работникам ФМС все равно, переселенец ты или просто трудовой мигрант. У тебя киргизский паспорт, поэтому отношение к тебе аналогичное: Не было информации, какие документы надо сдать, где переселенцу получить регистрацию и.

В каждом ФМС могут быть свои трактовки программы и требуют разные документы.