Максим горький старый травленный волк хорошо знакомый

Рецензия на рассказ М. Горького «Челкаш»

Гришка Челкаш, старый травленый волк, хорошо знакомый гаванскому люду , заядлый пьяница и ловкий, смелый вор (М. Горький). даром, зря, попусту. Максим Горький появился Гришка Челкаш, старый травленый волк, хорошо знакомый гаванскому люду, заядлый пьяница и ловкий, смелый вор. Цитата номер из книги «Челкаш» - «Гришка Челкаш, старый травленый волк, хорошо знакомый гаванскому люду, заядлый пьяница и ловкий, см.

Пока ты посиди, а я схожу кое-куда.

максим горький старый травленный волк хорошо знакомый

Ему стало жутко, захотелось, чтобы хозяин воротился скорее. Пришёл Челкаш, и они стали есть и пить, разговаривая.

максим горький старый травленный волк хорошо знакомый

С третьей рюмки Гаврила опьянел. Челкаш смотрел на него и, насмешливо улыбаясь, говорил: Гаврила пил и дошёл наконец до того, что у него в глазах всё стало колебаться ровными, волнообразными движениями.

Это было неприятно, и от этого тошнило. Челкаш, пристально поглядывая на него, крутил свои усы и всё улыбался хмуро. Гаврила попробовал подняться, но не смог и, крепко обругавшись, засмеялся бессмысленным смехом пьяного. Гаврила всё хохотал, тупыми глазами поглядывая на хозяина. И тот смотрел на него пристально, зорко и задумчиво. Он видел перед собою человека, жизнь которого попала в его волчьи лапы. Он, Челкаш, чувствовал себя в силе повернуть её и так и этак. Он мог разломать её, как игральную карту, и мог помочь ей установиться в прочные крестьянские рамки.

Чувствуя себя господином другого, он думал о том, что этот парень никогда не изопьёт такой чаши, какую судьба дала испить ему, Челкашу И он завидовал и сожалел об этой молодой жизни, подсмеивался над ней и даже огорчался за неё, представляя, что она может ещё раз попасть в такие руки, как его И все чувства в конце концов слились у Челкаша в одно — нечто отеческое и хозяйственное.

Малого было жалко, и малый был нужен. Тогда Челкаш взял Гаврилу под мышки и, легонько толкая его сзади коленом, вывел на двор трактира, где сложил на землю в тень от поленницы дров, а сам сел около него и закурил трубку.

Гаврила немного повозился, помычал и заснул. II — Ну, готов? Уключина вот шатается, — можно разок вдарить веслом?

максим горький старый травленный волк хорошо знакомый

Надави её руками крепче, она и войдёт себе на место. Оба они тихо возились с лодкой. Ночь была тёмная, по небу двигались толстые пласты лохматых туч, море было покойно, черно и густо, как масло. Вдруг лодка вырвалась из толпы барок, и море — бесконечное, могучее — развернулось перед ними, уходя в синюю даль, где из вод его вздымались в небо горы. Только боязно в нём, — ответил Гаврила, ровно и сильно ударяя вёслами по воде.

Он, вор, любил море. Его кипучая нервная натура, жадная на впечатления, никогда не пресыщалась созерцанием этой тёмной широты, бескрайной, свободной и мощной. И ему было обидно слышать такой ответ на вопрос о красоте того, что он любил.

На море в нём всегда поднималось широкое, тёплое чувство, — охватывая всю его душу, оно немного очищало её от житейской скверны. Он ценил это и любил видеть себя лучшим тут, среди воды и воздуха, где думы о жизни и сама жизнь всегда теряют — первые — остроту, вторая — цену. Она у меня на корме. Ты вот что — сидишь, ну и сиди! А не в своё дело носа не суй. Наняли тебя грести, и греби. А коли будешь языком трепать, будет плохо.

На минуту лодка дрогнула и остановилась. Вёсла остались в воде, вспенивая её, и Гаврила беспокойно завозился на скамье. Резкое ругательство потрясло воздух. Лодка точно испугалась и пошла быстрыми, нервными толчками, с шумом разрезая воду.

Лодка плавно повернулась и пошла назад к гавани. Теперь голос был дальше, чем в первый. Кабы эти дьяволы погнались за нами — конец. Я бы тебя сразу — к рыбам!. Теперь, когда Челкаш говорил спокойно и даже добродушно, Гаврила, всё ещё дрожащий от страха, взмолился: Ну, вспомни бога, отпусти!

Не могу я этого!. Не бывал я в таких делах Как ты это, брат, обошёл меня? Его забавлял страх парня, и он наслаждался и страхом Гаврилы, и тем, что вот какой он, Челкаш, грозный человек. Не нужен был бы, так я тебя не брал. Но Гаврила теперь уже не мог удержаться и, тихо всхлипывая, плакал, сморкался, ёрзал по лавке, но греб сильно, отчаянно.

Сонный шум волн гудел угрюмо и был страшен. За её гранитной стеной слышались людские голоса, плеск воды, песня и тонкие свистки. Упирайся руками в стену! Гаврила, цепляясь руками за скользкий камень, повёл лодку вдоль стены. Лодка двигалась без шороха, скользя бортом по наросшей на камне слизи. А паспорт у тебя где?

Это, мил друг, для того, чтобы ты не удрал Да смотри, коли ты пикнешь — на дне моря найду!. И вдруг, уцепившись за что-то руками, Челкаш поднялся на воздух и исчез на стене. Это вышло так. Он почувствовал, как с него сваливается, сползает та проклятая тяжесть и страх, который он чувствовал при этом усатом, худом воре И он, свободно вздохнув, оглянулся кругом. Слева возвышался чёрный корпус без мачт.

Каждый удар волны в его бока родил в нём глухое, гулкое эхо, похожее на тяжёлый вздох. Справа над водой тянулась сырая каменная стена мола, как холодная, тяжёлая змея. Сзади виднелись тоже какие-то чёрные остовы, а спереди видно было море, молчаливое, пустынное, с чёрными над ним тучами. Они медленно двигались, огромные, тяжёлые, источая из тьмы ужас и готовые раздавить человека тяжестью. Всё было холодно, черно, зловеще. Этот страх был хуже страха, навеянного на него Челкашом; он охватил грудь Гаврилы крепким объятием, сжал его в робкий комок и приковал к скамье лодки А кругом всё молчало.

Ни звука, кроме вздохов моря. Гаврила чувствовал себя раздавленным этой мрачной тишиной и красотой и чувствовал, что он хочет видеть скорее хозяина. А если он там останется?. Время шло медленно, медленнее, чем ползли тучи по небу И тишина, от времени, становилась всё зловещей Но вот за стеной мола послышался плеск, шорох и что-то похожее на шёпот. Гавриле показалось, что он сейчас умрёт Со стены спускалось что-то кубическое и тяжёлое. Гаврила принял это в лодку.

Спустилось ещё одно такое. Затем поперёк стены вытянулась длинная фигура Челкаша, откуда-то явились вёсла, к ногам Гаврилы упала его котомка, и тяжело дышавший Челкаш уселся на корме. Гаврила радостно и робко улыбался, глядя на. Дуй во всю силу!. Хорошо ты, брат, заработал! Теперь только у чертей между глаз проплыть, а там — получай денежки и ступай к своей Машке.

Машка-то есть у тебя? Пережив дважды в эту ночь такой страх, он теперь боялся пережить его в третий раз и желал одного: Он решил не говорить с ним ни о чём, не противоречить ему, делать всё, что велит, и, если удастся благополучно развязаться с ним, завтра же отслужить молебен Николаю Чудотворцу.

Он сдерживался, пыхтел, как паровик, и молчал, исподлобья кидая взгляды на Челкаша. А тот, сухой, длинный, нагнувшийся вперёд и похожий на птицу, готовую лететь куда-то, смотрел во тьму вперёд лодки ястребиными очами, а рукой цепко держал ручку руля.

Челкаш был доволен своей удачей, собой и этим парнем, так сильно запуганным им и превратившимся в его раба. Он смотрел, как старался Гаврила, и ему стало жалко, захотелось ободрить. Вот ещё только одно бы место пройти Гаврила послушно приостановился, вытер рукавом рубахи пот с лица и снова опустил вёсла в воду. Воротца одни надо миновать. А то, брат, тут народы серьёзные Как раз из ружья пошалить могут.

Такую шишку на лбу набьют, что и не охнешь. Лодка теперь кралась по воде почти совершенно беззвучно. Море стало ещё спокойней, черней, сильнее пахло тёплым, солёным запахом и уж не казалось таким широким, как раньше. Слева и справа от лодки из чёрной воды поднялись какие-то здания — баржи, неподвижные, мрачные и тоже чёрные. На одной из них двигался огонь, кто-то ходил с фонарём.

С момента, когда он велел Гавриле грести тише, Гаврилу снова охватило острое выжидательное напряжение, он ждал — вот-вот встанет нечто и гаркнет на них: Он уже открыл рот и привстал немного на лавке, выпятил грудь, вобрал в неё много воздуха и открыл рот, — но вдруг, поражённый ужасом, ударившим его, как плетью, закрыл глаза и свалился с лавки. Впереди лодки, далеко на горизонте, из чёрной воды моря поднялся огромный огненно-голубой меч, поднялся, рассёк тьму ночи, скользнул своим остриём по тучам в небе и лёг на грудь моря широкой, голубой полосой.

Он лёг, и в полосу его сияния из мрака выплыли невидимые до той поры суда, чёрные, молчаливые, обвешанные пышной ночной мглой. И он опять поднялся кверху из глубин моря, этот страшный голубой меч, поднялся, сверкая, снова рассёк ночь и снова лёг уже в другом направлении.

И там, где он лёг, снова всплыли остовы судов, невидимых до его появления. Лодка Челкаша остановилась и колебалась на воде, как бы недоумевая. Гаврила лежал на дне, закрыв лицо руками, а Челкаш толкал его ногой и шипел бешено, но тихо: Ведь на нас свет бросят сейчас!. Погубишь, чёрт, и себя и меня! И, наконец, когда один из ударов каблуком сапога сильнее других опустился на спину Гаврилы, он вскочил, всё ещё боясь открыть глаза, сел на лавку и, ощупью схватив вёсла, двинул лодку.

Эка дурак, чёрт тебя возьми!. Фонарь — только и. За контрабандой это следят.

Максим Горький. Кремлёвские похороны. серия -2.

Нас не заденут — далеко отплыли. Не бойся, не заденут. Н-ну, счастлив ты, дубина стоеросовая!. Гаврила молчал, грёб и, тяжело дыша, искоса смотрел туда, где всё ещё поднимался и опускался этот огненный меч. Он никак не мог поверить Челкашу, что это только фонарь, и опять впал в гипноз тоскливого страха. Он грёб, как машина, и всё сжимался, точно ожидал удара сверху, и ничего, никакого желания не было уже в нём — он был пуст и бездушен.

Волнения этой ночи выглодали наконец из него всё человеческое. Его привычные к потрясениям нервы уже успокоились. У него сладострастно вздрагивали усы и в глазах разгорался огонёк. Он чувствовал себя великолепно, посвистывал сквозь зубы, глубоко вдыхал влажный воздух моря, оглядывался кругом и добродушно улыбался, когда его глаза останавливались на Гавриле.

Гавриле всё-таки было приятно слышать человеческий голос, хоть это и говорил Челкаш. Ну-ка, садись на руль, а я — на вёсла, устал, поди!

Гаврила машинально переменил место.

Травленый волк

Когда Челкаш, меняясь с ним местами, взглянул ему в лицо и заметил, что он шатается на дрожащих ногах, ему стало ещё больше жаль парня. Он хлопнул его по плечу.

Я те, брат, награжу богато. Четвертной билет хочешь получить? Только на берег бы Челкаш махнул рукой, плюнул и принялся грести, далеко назад забрасывая вёсла. Оно играло маленькими волнами, рождая их, украшая бахромой пены, сталкивая друг с другом и разбивая в мелкую пыль.

Тьма как бы стала живее. Много в этом смаку? Ночь одна — и полтысячи я тяпнул! Всё-то, коли по цене продать, так и за тысячу хватит. Ну, я не дорожусь Я думаю, ты бы сейчас по чугунке домой Уж и полюбили бы тебя девки дома, а-ах как!. Дом бы себе сгрохал — ну, для дома денег, положим, маловато Она и есть, да больно стара, чёрт. Я тоже понимаю толк в этом деле. Было когда-то своё гнездо Отец-то был из первых богатеев в селе Лодка колыхалась на волнах, еле двигалась по тёмному морю, а оно играло всё резвей и резвей.

Двое людей мечтали, покачиваясь на воде и задумчиво поглядывая вокруг. Челкаш начал наводить Гаврилу на мысль о деревне, желая немного ободрить и успокоить. Сначала он говорил, посмеиваясь себе в усы, но потом, подавая реплики собеседнику и напоминая ему о радостях крестьянской жизни, в которых сам давно разочаровался, забыл о них и вспоминал только теперь, — он постепенно увлёкся и вместо того, чтобы расспрашивать парня о деревне и её делах, незаметно для себя стал сам рассказывать ему: Хозяин ты есть сам.

У тебя твой дом — грош ему цена — да он твой. У тебя земля своя — и того её горсть — да она твоя! Король ты на своей земле!. У тебя есть лицо Ты можешь от всякого требовать уважения к тебе Гаврила глядел на него с любопытством и тоже воодушевлялся. Он во время этого разговора успел уже забыть, с кем имеет дело, и видел пред собой такого же крестьянина, как и сам он, прилепленного навеки к земле потом многих поколений, связанного с ней воспоминаниями детства, самовольно отлучившегося от неё и от забот о ней и понёсшего за эту отлучку должное наказание.

Вот гляди-ка на себя, что ты теперь такое без земли? Землю, брат, как мать, не забудешь надолго. Он почувствовал это раздражающее жжение в груди, являвшееся всегда, чуть только его самолюбие — самолюбие бесшабашного удальца — бывало задето кем-либо, и особенно тем, кто не имел цены в его глазах. Чай, таких-то, как ты, — много! Эх, сколько несчастного народу на свете!. Они опять переменились местами, причём Челкаш, перелезая на корму через тюки, ощутил в себе острое желание дать Гавриле пинка, чтобы он слетел в воду.

Короткий разговор смолк, но теперь даже от молчания Гаврилы на Челкаша веяло деревней Он вспоминал прошлое, забывая править лодкой. Перед ним быстро неслись картины прошлого, далёкого прошлого, отделённого от настоящего целой стеной из одиннадцати лет босяцкой жизни. Челкаш успел посмотреть себя ребёнком, свою деревню, свою мать, краснощёкую, пухлую женщину, с добрыми серыми глазами, отца — рыжебородого гиганта с суровым лицом; видел себя женихом и видел жену, черноглазую Анфису, с длинной косой, полную, мягкую, весёлую, снова себя, красавцем, гвардейским солдатом; снова отца, уже седого и согнутого работой, и мать, морщинистую, осевшую к земле; посмотрел и картину встречи его деревней, когда он возвратился со службы; видел, как гордился перед всей деревней отец своим Григорием, усатым, здоровым солдатом, ловким красавцем Память, этот бич несчастных, оживляет даже камни прошлого и даже в яд, выпитый некогда, подливает капли меда Он чувствовал себя одиноким, вырванным и выброшенным навсегда из того порядка жизни, в котором выработалась та кровь, что течёт в его жилах.

Челкаш дрогнул и оглянулся тревожным взором хищника. Сейчас вот сдам и денежки получу Эх, и сыграл бы я песенку с ними!. И Гаврила полетел на крыльях мечты. Усы у него обвисли, глаза ввалились и потеряли блеск.

Человек в творчестве М. Горького На дне Горький М. :: loicoaconlu.tk :: Только отличные сочинения

Всё хищное в его фигуре обмякло, стушёванное приниженной задумчивостью. Он круто повернул лодку и направил её к чему-то чёрному, высовывавшемуся из воды. Небо снова всё покрылось тучами, и посыпался дождь, мелкий, тёплый, весело звякавший, падая на хребты волн. Лодка стукнулась носом о корпус барки. В минуту они были на палубе, где три тёмных бородатых фигуры, оживлённо болтая друг с другом на странном сюсюкающем языке, смотрели за борт в лодку Челкаша.

Четвёртый подошёл к нему и молча пожал ему руку. Потом он вытянулся рядом с Гаврилой, заложив руки под голову, поводя усами. III Он проснулся первым, тревожно оглянулся вокруг, сразу успокоился и посмотрел на Гаврилу, ещё спавшего.

Тот сладко всхрапывал и во сне улыбался чему-то всем своим детским, здоровым, загорелым лицом. Челкаш вздохнул и полез вверх по узкой верёвочной лестнице.

Челкаш вернулся часа через два. Лицо у него было красно, усы лихо закручены кверху. Он был одет в длинные крепкие сапоги, в куртку, в кожаные штаны и походил на охотника. Весь его костюм был потёрт, но крепок, и очень шёл к нему, придавая фигуре воинственный вид.

Тот вскочил и, не узнавая его со сна, испуганно уставился на него мутными глазами. Ну и пуглив же ты! Сколько раз умирать-то вчера ночью собирался?

Ведь можно было душу загубить на всю жизнь! И если от жалкого Ларры осталась тень, вечно блуждающая по земле, то о подвиге Данко люди будут помнить. Важно, что Данко не ждал благодарности за свою жертву. Цель его жизни, в отличие от Ларры, - существование ради людей, во имя их блага, ради улучшения жизни. Данко не помнил о себе, постоянно думая о.

Этот герой — романтический идеал Горького. Это способствует более яркому выделению Гришки Челкаша, которым Горький восхищается. Челкаш - уже зрелый человек, яркая и неординарная натура. Даже в толпе таких, как он, босяков, этот герой выделялся своей хищной силой и цельностью. Челкаш живет тем, что обворовывает судна, а затем продает свою добычу. Такие занятия и образ жизни вполне устраивают этого героя. Они удовлетворяют его потребность в чувстве свободы, риска, единении с природой, в ощущении собственной силы и неограниченных собственных возможностей.

Горький делает акцент на том, что русское общество не дает раскрыться богатому человеческому потенциалу. Его устраивают только гаврилы с их рабской психологией и средними возможностями. Неординарным же людям, стремящимся к свободе, полету мысли, духа и души, нет места в таком обществе. Поэтому они вынуждены становиться босяками, изгоями. На протяжении всей пьесы герои произведения ведут споры о важных проблемах.

Именно в этом обществе рождается спор о Человеке, о смысле его жизни. Хрестоматийными противниками в споре о человеке являются Лука и Сатин. Философию обмана во имя человека в пьесе проповедует странник Лука. Его можно назвать гуманным человеком. Но для него все люди одинаково ничтожны, слабы, нуждаются лишь в сострадании и утешении. Думаю, не будет ошибкой предположить, что на самом деле Лука считал, что реальное положение человека изменить.

Можно изменить лишь отношение человека к себе и к окружающим, изменить его сознание, самочувствие, самооценку, примирить его с жизнью. Отсюда и утешающая ложь этого героя.